Рэй Брэдбери...

Привет, Гость
  Войти…
Регистрация
  Сообщества
Опросы
Тесты
  Фоторедактор
Интересы
Поиск пользователей
  Дуэли
Аватары
Гороскоп
  Кто, Где, Когда
Игры
В онлайне
  Позитивки
Online game О!
  Случайный дневник
LTalk
Ещё…↓вниз
Отключить дизайн


Зарегистрироваться

Логин:
Пароль:
   

Забыли пароль?


 
yes
Получи свой дневник!

Рэй Брэдбери...Перейти на страницу: 1 | 2 | следующуюСледующая »


 
Запись только для зарегистрированных пользователей.
понедельник, 8 ноября 2010 г.
Мусорщик. Просто житель Земли 19:35:17
Подробнее…Вот как складывался его рабочий день.
Он вставал затемно, в пять утра, и умывался теплой водой, если
кипятильник действовал, а то и холодной. Он тщательно брился, беседуя с
женой, которая возилась на кухне, готовя яичницу или блины, или что там у
нее было задумано на завтрак. К шести он ехал на работу и с появ-лением
солнца ставил свою машину на стоянку рядом с другими машинами. В это время
утра небо было оран-жевым, голубым или лиловым, порой багровым, порой
жел-тым или прозрачным, как вода на каменистом дне. Иногда он видел свое
дыхание белым облачком в утреннем воздухе, иногда не видел. Но солнце
продолжало подниматься, и он стучал кулаком по зеленой кабинке мусоровоза.
Тогда води-тель, крикнув с улыбкой "хелло!", взбирался с другой стороны на
сиденье, и они ехали по улицам большого города туда, где ждала работа.
Иногда они останавливались выпить чашку черного кофе, потом, согревшись,
ехали дальше. На-конец приступали к работе: он выскакивал перед каждым домом
из кабинки, брал мусорные ящики, нес к машине, поднимал крышку и вытряхивал
мусор, постукивая ящиком о борт, так что апельсиновые корки, дынные корки и
ко-фейная гуща шлепались на дно кузова, постепенно его за-полняя. Сыпались
кости от жаркого, рыбьи головы, кусочки зеленого лука и высохший сельдерей.
Еще ничего, если отбросы были свежие, куда хуже, если они долго лежали. Он
не знал точно, нравится ему работа или нет, но так или иначе это была
работа, и он ее выполнял добросовестно. Иногда его тянуло всласть поговорить
о ней, иногда он совершенно выкидывал ее из головы. Иногда работа была
наслаждением -- выедешь спозаранок, воздух прохладный и чистый, пока не
пройдет несколько часов и солнце начнет припекать, а отбросы -- вонять. И
вообще, работа как ра-бота: он был занят своим делом, ни о чем не
беспокоился, безмятежно смотрел на мелькающие за дверцей машины дома и
газоны, наблюдая повседневное течение жизни. Раз или два в месяц он с
удивлением обнаруживал, что любит свою работу, что лучшей работы нет во всем
мире.
Так продолжалось много лет. И вдруг все переменилось. Переменилось в
один день. Позже он не раз удивлялся, как могла работа настолько измениться
за каких-нибудь не-сколько часов.

Он вошел в комнату, не видя жены и не слыша ее голоса, хотя она стояла
тут же. Он прошел к креслу, а она ждала и смотрела, как он кладет руку на
спинку кресла и, не говоря ни слова, садится. Он долго сидел молча.
-- Что-нибудь стряслось? -- Наконец ее голос проник в его сознание. Она
спрашивала в третий или четвертый раз.
-- Стряслось? -- Он посмотрел на женщину, которая за-говорила с ним. Ну
конечно, это же его жена, он ее знает, и это их квартира, с высокими
потолками и выгоревшими обоями. -- Верно, стряслось, сегодня на работе.
Она ждала.
-- Когда я сидел в кабине моего мусоровоза. -- Он про-вел языком по
шершавым губам и закрыл глаза, выключая зрение, пока не стало темно-темно --
ни малейшего про-блеска света, как если бы ты среди ночи встал с постели в
пустой темной комнате. -- Я, наверно, уйду с работы. По-старайся понять.
-- Понять! -- воскликнула она.
-- Ничего не поделаешь. В жизни со мной не случалось ничего подобного.
-- Он открыл глаза и соединил вместе похолодевшие пальцы. -- Это нечто
поразительное.
-- Да говори же, не сиди так!
Он вытащил из кармана кожаной куртки обрывок га-зеты.
-- Сегодняшняя, -- сказал он. -- Лос-анджелесская "Таймс". Сообщение
штаба гражданской обороны. Они закупают радиоустановки для наших
мусоровозов.
-- Что ж тут плохого -- будете слушать музыку.
-- Не музыку. Ты не поняла. Не музыку. Он раскрыл огрубевшую ладонь и
медленно стал чертить на ней ногтем, чтобы жена увидела все, что видел он.
-- В этой статье мэр говорит, что в каждом мусоровозе поставят
приемники и передатчики. -- Он скосился на свою ладонь. -- Когда на наш
город упадут атомные бомбы, радио будет говорить с нами. И наши мусоровозы
поедут собирать тела.
-- Что ж, это практично. Когда...
-- Мусоровозы, -- повторил он, -- поедут собирать тела.
-- Но ведь нельзя же оставить тела, чтобы они лежали? Конечно, надо их
собрать и...
Ее рот медленно закрылся. Глаза моргнули, один раз. Он следил за
медленным движением ее век. Потом, механически повернувшись, будто влекомая
посторонней силой, она про-шла к креслу, помедлила, вспоминая, как это
делается, и села, словно деревянная. Она молчала.
Он рассеянно слушал, как тикают часы у него на руке.
Вдруг она засмеялась:
-- Это -- шутка!
Он покачал головой. Он чувствовал, как голова повора-чивается слева
направо и справа налево -- медленно, очень медленно, как и все, что
происходило сейчас.
-- Нет. Сегодня они поставили приемник на моем мусоро-возе. Они
сказали: когда будет тревога, немедленно сбра-сывай мусор где придется.
Получишь приказ по радио, по-езжай куда скажут и вывози покойников.
На кухне зашипела; убегая, вода. Жена подождала пять секунд, потом
оперлась одной рукой о ручку кресла, встала, добрела до двери и вышла.
Шипение прекратилось. Она снова появилась на пороге и подошла к нему; он
сидел неподвижно, глядя в одну точку.
-- У них все расписано. Они составили взв9ДЫ, назна-чили сержантов,
капитанов, капралов, -- сказал он. -- Мы знаем даже, куда свозить тела.
-- Ты об этом думал весь день, -- произнесла она.
-- Весь день, с самого утра. Я думал: может, мне больше не хочется быть
мусорщиком? Бывало, мы с Томом затевали что-то вроде викторины. Иначе и
нельзя... Что ни говори, помои, отбросы -- это дрянь. Но коли уж довелось
такую работу делать, можно и в ней найти что-то занимательное. Так и мы с
Томом. Мусорные ящики рассказывали нам, как живут люди. Кости от жаркого --
в богатых домах, са-латные листья и картофельные очистки -- в бедных.
Смешно, конечно, но человек должен извлекать из своей работы хоть какое-то
удовольствие, иначе какой в ней смысл? Потом, когда ты сидишь в грузовике,
то вроде сам себе хозяин. Встаешь рано, работаешь как-никак на воздухе,
видишь, как восходит солнце, как просыпается город, -- в общем, не-плохо,
что говорить. Но с сегодняшнего дня моя работа мне вдруг разонравилась.
Жена быстро заговорила. Она упомянула и то, и се, и пятое, и десятое,
но он не дал ей разойтись и мягко оста-новил поток слов:
-- Знаю-знаю, дети, школа, автомашина -- знаю. Счета, деньги, покупки в
кредит. Но ты забыла ферму, которую нам оставил отец? Взять да переехать
туда, подальше от городов. Я немного разбираюсь в сельском хозяйстве.
Сделаем запасы, укроемся в логове и сможем, если что, пере-сидеть там хоть
несколько месяцев.
Она ничего не сказала.
-- Конечно, все наши друзья живут в городе, -- про-должал он
миролюбиво. -- И кино, и концерты, и товарищи наших ребятишек...
Она глубоко вздохнула:
-- А нельзя несколько дней подумать?
-- Не знаю. Я боюсь. Боюсь, что если начну размышлять об этом, о моем
мусоровозе и о новой работе, то свыкнусь. Но, видит небо, разве это
правильно, чтобы человек, разум-ное создание, позволил себе свыкнуться с
такой мыслью?!
Она медленно покачала головой, глядя на окна, на серые стены, темные
фотографии. Она стиснула руки. Она от-крыла рот.
-- Я подумаю вечером, -- сказал он. -- Лягу попозже. Утром я буду
знать, что делать.
-- Осторожней с детьми. Вряд ли им полезно все это узнать.
-- Я буду осторожен.
-- А пока хватит об этом. Мне нужно приготовить обед. -- Она быстро
встала и поднесла руки к лицу, потом посмотрела на них и на залитые солнцем
окна. -- Дети сейчас придут.
-- Я не очень хочу есть.
-- Ты будешь есть, тебе нужны силы.
Она поспешила на кухню, оставив его одного в комнате. Занавески висели
совершенно неподвижно, а над головой был лишь серый потолок и одинокая
незажженная лам-почка -- будто луна за облаком. Он молчал. Он растер лицо
обеими руками. Он встал, постоял в дверях столовой, вошел и механически сел
за стол. Его руки сами легли на пустую белую скатерть.
-- Я думал весь день, -- сказал он. Она суетилась на кухне, гремя
вилками и кастрюлями, чтобы прогнать настойчивую тишину.
-- Интересно, -- продолжал он, -- как надо укладывать тела -- вдоль или
поперек, головами направо или налево? Мужчин и женщин вместе или отдельно?
Детей в другую машину или со взрослыми? Собак тоже в особую машину или их
оставлять? Интересно, сколько тел войдет в один кузов? Если класть друг на
друга, ведь волей-неволей при-дется. Никак не могу рассчитать. Не
получается. Сколько ни пробую, не выходит, невозможно сообразить, сколько
тел войдет в один кузов...
Он все еще сидел в пустой комнате, когда с шумом распахнулась наружная
дверь. Его сын и дочь ворвались, смеясь, увидели отца и остановились.
В кухонной двери стремительно появилась мать и, стоя на пороге,
посмотрела на свою семью. Они видели ее лицо и слышали голос:
-- Садитесь, дети, садитесь! -- Она протянула к ним руку. -- Вы пришли
как раз вовремя.


Категории: Рассказы.
Прoкoммeнтировaть
Просто житель Земли 19:33:41
Запись только для зарегистрированных пользователей.
вторник, 25 мая 2010 г.
Р, БРЭДБЕРИ Rеy 16:42:21
Генрих Девятый



- Вот он!
Два человека подались вперед. Вертолет вместе с сидящими в нем людьми
наклонился. Линия берега стремительно приближалась.
- Нет. Только камень с пятнами мха.
Летчик поднял голову. Это был сигнал, что вертолет идет вверх,
разворачивается и быстро улетает. Меловые утесы Дувра исчезли. Они неслись
над зелеными лужайками, подаваясь вперед и назад, гигантская стрекоза,
пожелавшая обозреть подданных зимы, уже посеребривших свои торчащие
травинки.
- Стоп! Здесь! Снижаемся!
Подробнее… Вертолет пошел вниз. Стала видна трава. Второй человек с ворчаньем
толкнул в сторону прозрачный верх вертолета и, словно его самого
требовалось смазать, осторожно спустился на землю. Он побежал. От ветра у
него тотчас перехватило дыхание, замедлив бег, он с усилием выкрикнул:
- Гарри!
Его крик заставил бесформенную кучу впереди на склоне приподняться и
пуститься наутек.
- Я ничего не сделал!
- Это не полиция, Гарри! Это я! Сэм Уэллес!
Старик впереди побежал медленнее, потом остановился, застыв на круче
над морем, придерживая длинную бороду обеими руками в перчатках.
Сэмюэл Уэллес, задыхаясь, с трудом подтащился и встал сзади, но не
дотронулся до Гарри, опасаясь, что тот обратится в бегство.
- Гарри, дурень набитый. Сколько недель я гоняюсь за тобой. Боялся, не
найду.
- А я боялся, найдешь.
Гарри, глаза которого были плотно закрыты, теперь открыл их, со страхом
взглянув на свою бороду, перчатки, а потом и на своего друга Сэмюэла. Так
они и стояли здесь, два совсем седых старика, закоченев от холода, в
декабрьский день на голом каменистом склоне. Они так давно знали друг
друга, столько лет, что понимали друг друга с полувзгляда. И потому их
уста и глаза были схожи. Они могли быть умудренными годами братьями. Разве
что в человеке, только что отделившемся от вертолета, было нечто слегка
необычное. Под его темной одеждой угадывалась явно неуместная здесь
пестрая гавайская спортивная рубашка. Гарри старался не глядеть на нее.
В этот момент, как бы то ни было, глаза обоих увлажнились.
- Гарри, я прилетел предупредить тебя.
- Не стоит. Почему ты думаешь, что я прячусь? Сегодня последний день?
- Да. Последний.
Они стояли и думали об этом.
Завтра Рождество. А сегодня днем в канун Рождества уходят последние
корабли. И Англия, одинокая каменная скала в необозримой морской стихии,
станет мраморным монументом самой себе, где только дождь будет оставлять
свои следы, а мгла окутывать своей пеленой. Завтра только чайки будут
владеть островом. И мириады бабочек-данаид устремят в июне свой порхающий
полет к морю.
Гарри, неотрывно глядя на линию прибоя, сказал:
- Что, к заходу солнца все набитые дурни отчалят отсюда?
- Похоже, дела обстоят так.
- Страшные дела. А ты, Сэмюел, прилетел умыкнуть меня?
- Полагаю, что-то вроде этого.
- Полагаешь? О Господи, Сэм, неужели ты не узнал меня за пятьдесят лет?
Разве ты не мог догадаться, что я хотел бы остаться последним человеком во
всей Британии, хотя нет, ей больше подходит называться Великобританией.
Последний человек в Великобритании, думал Гарри, Господи, внемли! Он
звонит. Это большой колокол Лондона доносится все время сквозь моросящие
дожди до того странного дня и часа, когда последний, самый последний,
кроме одного, обитатель покинет этот отеческий холм, эту тронутую
умиранием зелень в море холодного света. Последний! Последний.
- Сэмюел, слушай. Моя могила готова. Я не хочу оставлять ее.
- Кто положит тебя в нее?
- Я сам, когда придет время.
- Кто засыплет тебя землей?
- Ну, прах покроется прахом. А ветер поможет. О Господи! - вырвалось у
него против воли. Он был изумлен, почувствовав, как слезы льются из его
моргающих глаз. "Что мы здесь делаем? К чему все это прощание? Почему
последние корабли в Ла-Манше, а последние самолеты улетели? Куда
подевались люди, Сэм? Что случилось? Что случилось, Сэм?"
- Ну, - сказал Сэм Уэллес тихо, - все просто, Гарри. Климат здесь
плохой. И всегда был таким. Никто не решался говорить об этом, поскольку
тут ничего не поделаешь. Но теперь Англии конец. Будущее принадлежит...-
Они одновременно посмотрели в сторону Юга.
- Проклятым Канарским островам?
- Самоа.
- Бразильскому побережью?
- Не забывай о Калифорнии, Гарри.
Оба чуть улыбнулись.
- Калифорния. Все эти шуточки. Ничего себе веселенькое местечко. И все
же, ведь живет же сейчас миллион англичан между Сакраменто и
Лос-Анджелесом?
- И еще миллион во Флориде.
- И два миллиона на другом конце света, в Австралии и Новой Зеландии,
лишь за последние четыре года.
Называя цифры, они согласно кивали головами.
- Знаешь, Сэм, человек говорит одно, а солнце другое. И человек
поступает согласно тому, что его шкура велит его крови. А та в конце
концов указывает: на Юг. Она твердит об этом уже две тысячи лет. Но мы
предпочитали ничего не слышать. Человек, впервые загоревший на солнце,
подобен влюбленному вновь, знает он о том или нет. В результате он
обосновывается под каким-нибудь чужим роскошным небом и, обращаясь к
слепящему свету, молит:
"Побалуй меня, о Бог, побалуй немножко".
Сэмюэл с восхищением покачал головой. "Продолжай в том же духе, и я не
умыкну тебя".
- Нет, солнце могло избаловать тебя, Сэмюэл, но вовсе не меня. Хотел
бы, чтобы так было. Правда в том, что одному здесь совсем не весело. А
что, может, останешься, Сэм, будет старая компания, ты и я, как когда-то в
детстве, ну?
Он по-дружески крепко поддел Генри под локоть.
- Господи, ты заставляешь меня думать, будто я предаю короля и
отечество.
- Нет. Никого ты не предаешь, ведь тут никого нет. Когда мы были совсем
мальчишками, кто мог подумать, что в один прекрасный день обещание вечного
лета разбросает англичан по всему свету?
- Я всегда был мерзляком, Гарри. Слишком много лет напяливал на себя
слишком много одежек, а в ведерке оставалось лишь чуть-чуть угля. Слишком
много лет первого июня на небе не показывалось даже голубой полоски,
первого июля не было и намека на запах сена и вообще на сухой день, а зима
начиналась первого августа. И так год за годом. Я не могу больше выносить
этого, Гарри, просто не могу.
- Да тебе и не нужно. Вы достойны, все вы заслужили этот долгий покой
на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и Пасадене. Дай мне руку. Снова обменяемся
крепким рукопожатием! Это величайший момент в истории. Ты и я! Мы
переживаем его!
- Да, с Божьей помощью.
- Теперь послушай, Сэм. Когда вы приедете и обоснуетесь на Сицилии, в
Сиднее или в Нейвл-Ориндж, Калифорния, расскажи об этом газетчикам. Они
могут упомянуть о тебе в газете. А учебники истории? Разве не должно там
быть полстранички о тебе и обо мне, о последнем уехавшем и последнем
оставшемся? Сэм, Сэм, у меня сердце разрывается на части! Но крепись! Будь
тверд! Это наша последняя встреча.
Тяжело дыша, со слезами на глазах они оторвались друг от друга.
- Теперь, Гарри, не проводишь ли меня до машины?
- Нет. Боюсь этой штуковины. В такой мрачный день мысль о солнце может
заставить меня вскочить в вертолет и улететь вместе с тобой.
- Разве это плохо?
- Плохо! Как же, Сэм, ведь я должен охранять наш берег от вторжения.
Норманны, викинги, саксы. В грядущие годы я обойду весь остров, буду нести
караульную службу, начиная от Дувра, затем к северу, огибая рифы и
возвращаясь назад через Фолкстон.
- Уж не Гитлер ли вторгнется, приятель?
- Он и его железные призраки вполне могут.
- А как ты будешь воевать с ним, Гарри?
- Ты думаешь, я один? Нет. По пути на берегу я могу встретить Цезаря.
Он любил эти места и потому проложил одну или две дороги. По ним я и
пойду, прихватив лишь призраки отборных завоевателей, чтобы их убоялись
недостойные. Ведь от меня будет зависеть, призвать или не призвать их, что
выбрать, а что презреть в проклятой истории этой страны?
- Да. Да.
И последний англичанин повернулся лицом к северу, потом к западу, потом
к югу.
- И когда я увижу, что все в порядке, от замка здесь до маяка там,
услышу орудийную пальбу в заводи Ферта, когда обойду всю Шотландию с
видавшей виды убогой волынкой, то каждый раз в канун Нового года, Сэм,
буду спускаться вниз по Темзе и там до конца дней моих, да-да, это я,
ночной дозорный Лондона, стану обходить старинные церковные колокольни,
повторяя про себя вызванивание колоколов. Об апельсинах и лимонах поют
колокола церкви Сент-Клемент. Не знаю, не знаю, подпевает колокол на
Ле-Боу. Звонкий голос церкви Сент-Маргарет. Гудение колокола собора
Сент-Пол. Сэм, я заставлю веревки колоколов плясать для тебя, и, надеюсь,
холодный ветер, став теплым на юге, коснется седых волосков в твоих
загорелых ушах.
- Я буду вслушиваться, Гарри.
- Так слушай же дальше! Я буду заседать в палате лордов и палате общин
и вести дебаты, где-то тратя попусту время, а где-то и нет. Буду
вспоминать там, как горстка людей осчастливила чуть ли не все
человечество, чего не бывало во веки веков. А еще буду слушать старые
шлягеры и всякие там литературные предания. А за несколько секунд до
Нового года я взберусь наверх и вместе с мышкой на Биг- Бене услышу, как
он возвещает Новый год.
И конечно, когда-нибудь не упущу случая посидеть на Скуиском камне.
- Ты не посмеешь!
- Не посмею? Во всяком случае, положу на то место, где он был, пока его
не переправили на юг, в Саммерс-Бэй. И вручу себе что-нибудь вроде
скипетра, замерзшую змею, погребенную под снегом где-нибудь в декабрьском
саду. И водружу на голову бумажную корону. И назовусь свояком Ричарда,
Генриха, изгоем, доводящимся родней Елизаветам, Первой и Второй. Один в
безжизненной пустыне Вестминстера, где и Киплинг не вымолвит словечка и
история лежит под ногами, одряхлевший, а может, и свихнувшийся, разве я,
монарх и подданный, не могу сподобиться провозгласить себя королем этих
туманных островов?
- Можешь, и кто тебя осудит?
Сэмюэл Уэллс снова стиснул его в объятиях. Затем оторвался от него и
почти побежал к ожидавшему его вертолету. Полуобернувшись назад, он
крикнул:
- Боже правый! Мне только сейчас пришло в голову. Ведь тебя же зовут
Гарри. Какое королевское имя!
- Неплохое.
- Прости, что я уезжаю.
- Солнце простит всех, Сэмюел. Езжайте туда, где оно.
- Но простит ли Англия?
- Англия там, где ее народ. Со мной остается ее прах. С тобой, Сэм,
отправляется ее молодая кровь и плоть с красивой загорелой кожей. Уходи!
- Храни тебя Бог.
- И тебя тоже, тебя и твою желтую спортивную рубашку!
Ветер дул со страшной силой, и, хотя оба просто надрывались от крика,
никто из них больше ничего не слышал. Они помахали друг другу, и Сэмюэл
втащил себя в эту машину, которая загребала воздух и улетела, похожая на
большой белый летний цветок.
И последний англичанин остался один, задыхаясь от рыданий, громко
жалуясь самому себе:
- Гарри! Ты ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Ты же видишь,
разве не так, в чем причина всего этого? Эти корабли, и реактивные
лайнеры, и обещание погоды, подтолкнувшее людей к отъезду? Я понимаю, -
говорил он, - я понимаю. Как могли они противиться, если после
бесконечного ожидания оказались в преддверии вечного августа? Да, да!
Он рыдал, скрежетал зубами и привстал над обрывом, чтобы погрозить
кулаками вслед удаляющемуся в небе вертолету.
- Предатели! Вернитесь!
Не можете же вы покинуть старую Англию, не можете отринуть Пипа и всю
эту галиматью, Железного Герцога и Трафальгар, Хорсгардс под дождем,
Лондонский пожар 1666 года, самолеты-снаряды и сигналы воздушной тревоги
во второй мировой войне, новорожденного короля Эдуарда Второго на
дворцовом балконе, траурный кортеж на похоронах Черчилля, который все еще
на улице, дружище, все еще на улице! И Цезарь пока не направился в сенат,
и таинства, которые сегодняшней ночью совершаются в Стоунхендже. Отринуть
все это, это, это?!
Стоя на коленях над обрывом, Гарри Смит рыдал в одиночестве, последний
король Англии.
Вертолет уже улетел, влекомый полуденными островами, где лето поет свою
сладостную песню голосами птиц.
Старик обернулся, чтобы обозреть окрестности, и подумал: ведь здесь все
так же, как и сто тысяч лет назад. Великое безмолвие и великая девственная
природа, а теперь еще и опустевшие мертвые города и король Генрих, старик
Гарри, Девятый.
Он почти вслепую пошарил в траве и нашел свою затерявшуюся сумку с
книгами и кусочки шоколада в мешке и поднял свою Библию и Шекспира, а
кроме того, захватанного Джонсона и словоохотливого Диккенса, Драйдена,
Попа и вышел на дорогу, огибавшую всю Англию.
Завтра Рождество. Он желал благополучия миру. Люди, живущие в нем, уже
одарили себя солнцем, и так они поступили везде. Швеция необитаема.
Норвегия опустела. Никто больше не живет в холодных краях Господа Бога.
Все греются у континентальных очагов в самых прекрасных его владениях, при
теплом ветре, под ласковым небом. Нет больше отчаянной борьбы за
выживание. Люди, обретшие новую жизнь в южных пределах, подобно Христу, в
такой день, например, как завтрашний, поистине вновь припадают к вечным и
младенческим яслям...
Сегодня вечером в какой-нибудь церкви испросит он прощения за то, что
назвал их предателями.
- Еще одно напоследок, Гарри. Голубое.
- Голубое? - спросил он себя.
- Где-нибудь там, на дороге, найди голубой мелок. Разве англичане не
разрисовывали себя когда-то такими?
- Голубые люди, да, с головы до ног!
- Наш конец в нашем начале, а?
Он плотно натянул свой картуз. Дул холодный ветер. Он почувствовал, как
первые колючие снежинки коснулись его губ.
- О, замечательный мальчик! - сказал он, высовываясь из воображаемого
окна в золотое Рождественское утро, старик, рожденный заново и
задыхающийся от радости. - Изумительный ребенок! А не знаешь ли ты,
продали они уже большую индюшку, что висела в окне курятной лавки?
- Она и сейчас там висит, - ответил мальчик.
- Так сбегай и купи ее, да возвращайся с приказчиком. Получишь от меня
шиллинг. А обернешься в пять минут, дам полкроны.
И мальчик отправился в путь.
И, застегнув куртку, захватив книги, старик Гарри Эбинизер Скрудж Юлий
Цезарь Пиквик Пип, вкупе с еще полутысячей других, зашагал по зимней
дороге. Дорога была долгой и прекрасной. Волны с орудийным грохотом
обрушивались на берег. Ветер задул в свою волынку на севере. Десять минут
спустя, когда он, напевая, скрылся за холмом, казалось, вся английская
земля затаилась в ожидании новых людей, которые в один уже недалекий
теперь день в истории могут ступить...


Примечание от меня: замечательный рассказ о времени и о дружбе, а также о людях и странах.
Прoкoммeнтировaть
Р. БРЭДБЕРИ Rеy 16:38:34
Ветер из Геттисберга



В 10:15 вечера он услышал резкий, похожий на выстрел звук, эхом
отдавшийся по театральным помещениям.
"Выхлоп газа, - подумал он. - Нет. Выстрел".
Секундой позже он услышал взрыв людских голосов, и затем все стихло,
как затихает океанская волна, удивленно накатываясь на пологий берег. С
шумом хлопнула дверь. Топот бегущих ног.
Бледный, как смерть, в комнату ворвался билетер, словно слепой,
скользнул вокруг невидящим взглядом, в смятении выдавил из себя:
- Линкольн... Линкольн...
Байес оторвался от стола:
- Что с Линкольном?
- В него... Он убит!
- Весьма остроумно...
- Убит. Понимаете? Убит. Действительно убит. Убит вторично!
Билетер вышел, пошатываясь и держась за стену.
Подробнее…Байес непроизвольно встал со ступа. "Ради бога, только не это..."
Он побежал, обогнал билетера, который, чувствуя, что его обгоняют, тоже
побежал рядом с ним.
"Нет, нет, - подумал Байес. - Только не это. Этого не было. Не могло
быть. Не было, не могло быть".
- Убит, - сказал билетер.
Сразу за поворотом коридора с треском распахнулись театральные двери, и
толпа - кричащее, вопящее, ревущее, оглушающее, дикое сборище - зашумела,
забурлила: "Где он?", "Там!", "Это он?", "Где?", "Кто стрелял?", "Он?",
"Держи его!", "Берегись!", "Стоп!"
Спотыкаясь, расталкивая толпу, прокладывая там и тут себе дорогу,
показались два охранника и между ними человек, изворачивающийся,
пытающийся оторваться от вцепившихся рук, увернуться от вздымающихся и
падающих на него кулаков. Его хватали, щипали, били свертками и хрупкими
солнечными зонтиками, которые разлетались в щепки, как воздушные змеи в
сильный шторм. Женщины в панике закружились по фойе, разыскивая
потерявшихся спутников. Мужчины с криками отталкивали их в сторону и
бросались в центр этого водоворота, туда, где охранники расталкивали толпу
и где человек, стоявший между ними, обхватил руками низко опущенную
голову.
"О боже) - Байес застыл от ужаса, начиная верить. - Боже мой!" Он
взглянул не сцену, лотом бросился вперед:
- Сюда! Все назад! Освободите помещение! Сюда! Сюда!
И толпа каким-то чудом разорвалась. С треском распахнулись театральные
двери и потом захлопнулись, пропустив наружу разгоряченные тела.
На улице толпа бурлила и клокотала, угрожая проклятиями и неслыханными
карами. Весь театр сотрясался от бессвязных воплей, криков и предсказаний
страшного суда.
Байес долго глядел на трясущиеся дверные ручки, дрожащие замки и
защелки, на охранников и человека, зажатого между ними.
Внезапно он отскочил назад, как будто еще что-то, еще более ужасное,
стряслось здесь, в проходе между рядами. Его левый ботинок ударился о
какой-то предмет, который отлетел в сторону и закружился на ковре под
креслами, как крыса, играющая со своим хвостом. Байес нагнулся и вслепую
нащупал под креслами теплый еще пистолет. Вернувшись обратно в проход, он
сунул пистолет в карман. Прошло не меньше минуты, прежде чем Байес
заставил себя повернуться в сторону сцены и этой фигуры посередине.
Авраам Линкольн сидел в своем резном высоком кресле, его голова
откинулась в сторону и повисла в неестественном положении. Широко
раскрытые глаза глядели в пустоту. Его большие руки мягко отдыхали на
подлокотниках, как будто в любую минуту он мог податься вперед, встать и
объявить это грустное происшествие оконченным.
С трудом переставляя ноги, как будто под проливным дождем, Байес пошел
на сцену.
- Свет, черт возьми! Дайте больше света!
Где-то там, за сценой, невидимый электрик вспомнил вдруг, для чего
существует рубильник. Подобие рассвета забрезжило в мрачном, темном зале.
Байес поднялся на помост, обошел вокруг Линкольна и остановился.
Да. Так и есть. Маленькое аккуратное пулевое отверстие в основании
черепа за левым ухом.
- Sic semper tyrannis [так будет со всеми тиранами (лат.)], -
пробормотал где-то незнакомый голос.
Байес резко поднял голову.
Убийца сидел теперь в последнем ряду театрального зала. Опустив голову
вниз, он говорил в пол, как будто самому себе:
- Sic...
Он смолк на полуслове, почувствовав опасное движение над головой. Кулак
одного из охранников взлетел вверх, как будто человек ничего не мог
поделать с собой. Кулак готов был уже опуститься на голову убийцы, чтобы
заставить его замолчать.
- Не надо! - сказал Байес.
Кулак замер в воздухе. Охранник отвел руку в сторону, в гневе и
отчаянии сжимая и разжимая пальцы.
"Не было, - подумал Байес. - Ничего не было. Ни этого человека, ни
охраны, ни..." Он повернулся и еще раз посмотрел на отверстие в голове
убитого президента.
Из отверстия медленно капало машинное масло.
Такое же масло стекало изо рта Линкольна по подбородку и бакенбардам и
падало капля за каплей на галстук и рубашку.
Байес встал на колени и приложил ухо к груди Линкольна. Там, глубоко
внутри, слабо тикали и жужжали шестеренки, колесики, пружины, не
поврежденные, но работающие просто по инерции.
По какой-то сложной ассоциации этот угасающий звук заставил его в
тревоге подняться на ноги.
- Фиппс?! - пробормотал Байес.
Охранники переглянулись в недоумении.
Байес сжал руки:
- Фиппс собирался прийти сегодня? Боже мой, он не должен видеть этого!
Ступайте, позвоните ему, придумайте что-нибудь. Скажите, что произошла
авария, да, авария на заводе в Глендайле. Быстрее!
Один из охранников выбежал из зала.
"Боже, задержи его дома, пусть он не видит этого", - подумал Байес.
Странно, в такую минуту он думал не о себе. Жизнь других людей
замелькала перед глазами.
Помнишь... тот день, пять лет назад, когда Фиппс небрежно бросил на
стол чертежи, эскизы, акварели и объявил о своем великом плане? И как все
они уставились на рисунки, потом на него и выдохнули: "Линкольн?"
Да! Фиппс рассмеялся, как отец, только что вернувшийся из церкви, где
некое высшее видение обещало ему необычайно одаренного ребенка.
Линкольн. В этом что-то было. Линкольн, рожденный вновь.
А Фиппс? Он создаст и воспитает этого сказочного, вечно живого
гигантского ребенка-робота.
Разве это не прекрасно... стоять среди лугов Геттисберга, слушать,
учиться, смотреть, править лезвия наших бритвенных душ и жить?
Байес ходил вокруг тяжело осевшей фигуры, поглощенный воспоминаниями.
Фиппс, поднявший рюмку над головой, как линзу, что одновременно
собирает в фокусе лучи прошлого и освещает будущее.
"Я всегда мечтал сделать такой фильм: "Геттисберг [1-3 июля 1863 года
возле небольшого города Геттисберга произошло крупное сражение между
войсками Юга и Севера, которое закончилось победой северян и явилось
поворотным пунктом в ходе всей Гражданской войны; вскоре после битвы при
Геттисберге была образована комиссия по созданию мемориального кладбища
для захоронения 3814 американских солдат; организаторы послали приглашение
президенту Линкольну присутствовать на торжественном открытии кладбища;
речь Линкольна вошла в историю ораторского искусства и историю Америки как
одна из самых ярких ее страниц; текст "геттисбергской речи" выбит на
граните Мемориального музея Линкольна в Вашингтоне] и огромное людское
море; и там, далеко на краю этой дремлющей на солнце беспокойной толпы,
фермер с сыном, напряженно слушающие и ничего не слышащие, пытающиеся
уловить разносимые ветром слова высокого оратора там, на далекой трибуне.
Вот он снимает цилиндр, смотрит в него, как будто смотрит себе в душу, и
начинает говорить.
И фермер сажает сына к себе на плечи, чтобы поднять его над этой
сдавленной многотысячной толпой. Высокий голос президента разносится по
округе то ясный и чистый, то слабый и отдаленный, захваченный в плен и
разносимый в стороны гуляющими над полем ветрами.
Много ораторов выступало уже до него, и толпа устала, превратившись в
сплошной комок шерсти и пота. Фермер нетерпеливо шепчет сыну:
- Ну что? Что он говорит?
И мальчик, весь подавшись вперед и повернув по ветру пушистое, как
персик, ухо, шепчет в ответ:
- Восемьдесят семь лет...
- Ну?
- ...тому назад отцы наши основали...
- Ну, ну?!
- ...на этом континенте...
- Ну?
- ...новую нацию, рожденную свободной и вдохновленную той идеей, что
все люди...
И так это продолжалось: ветер, разносящий во все стороны хрупкие слова
далекого оратора, фермер, позабывший про тяжкую ношу, и сын, приложивший
руки к ушам, схватывающий смысл речи, пропускающий иногда целые фразы, но
все вместе замечательно понятное до самого конца:
- ...правительство народа, избранное народом и для народа...
- ...не исчезнет с лица земли.
Мальчик замолчал.
- Он кончил.
И толпа разбрелась во все стороны. И Геттисберг вошел в историю".
Байес сидел, не отрывая глаз от Фиппса.
Фиппс выпил рюмку до дна, внезапно смутившись своей экспансивности,
потом бросил:
- Я никогда не поставлю такой фильм. Но я сделаю ЭТО.
Именно тогда он вытащил и разложил на столе свои рисунки и чертежи -
Фиппс Эверди Салем, Иллинойс и Спрингфилдский призрак-автомат,
механический Линкольн, электро-масло-смазочная пластмассово-каучуковая, до
мелочей продуманная сокровенная мечта. Возвращенный к жизни чудесами
технологии, возрожденный романтиком, вычерченный отчаянной нуждой,
говорящий голосом неизвестного актера, он будет жить вечно там, в этом
далеком юго-западном уголке Америки! Линкольн и Фиппс!
Фиппс и его взрослый, двухметровый от рождения Линкольн. Линкольн!
"Мы все должны стоять на ветру из Геттисберга. Только так можно будет
что-нибудь услышать".
Он поделился с ними своим изобретением. Одному доверил арматуру,
другому - скелет, третий должен был подобрать "линкольновский" голос и его
лучшие выступления. Остальные доставали драгоценную кожу, волосы, делали
отпечатки пальцев. Да, даже ПРИКОСНОВЕНИЕ Линкольна должно быть таким же,
точно скопированным с оригинала!
Все они жили тогда, посмеиваясь над собой. Эйб никогда не сможет на
самом деле ни говорить, ни двигаться, все прекрасно понимали это.
Но по мере того как работа продолжалась и месяцы растягивались в годы,
их насмешливо-иронические реплики уступали место одобрительным улыбкам и
дикому энтузиазму.
Они были бандой мальчишек, вовлеченных в некое тайное
воспаленно-счастливое погребальное общество, встречавших полночь под
сводами мраморных склепов и разбегавшихся на рассвете меж надгробных
памятников.
Бригада Воскресения Линкольна процветала. Вместо одного сумасшедшего
десяток маньяков кинулся рыться в старых запылившихся и пожелтевших
подшивках газет, выпрашивать посмертные маски, делать формы и отливать
пластмассовые кости.
Некоторые отправились по местам боев Гражданской войны в надежде, что
история, рожденная на утренних ветрах, поднимет их плащи и заколышет их,
как флаги. Другие бродили по октябрьским полям Салема, загоревшие в
последних лучах лета, задыхаясь от свежего воздуха, навострив уши в
надежде уловить не записанный на пленки и пластинки голос худощавого
юриста.
Но, конечно, никто из них не был столь одержим и не испытывал столь
сильно гордых мук отцовства, как Фиппс. Наконец наступил день, когда почти
готовый робот был разложен на монтажно-сборочных столах; соединенный на
шарнирах, с вмонтированной системой подачи голоса, с резиновыми веками,
закрывающими глубоко посаженные грустные глаза, которые, пристально
всматриваясь в мир, видели слишком многое. К голове приставили благородные
уши, которые могли слышать лишь время прошедшее. Большие руки с узловатыми
пальцами были подвешены, как маятники, отсчитывающие это ушедшее
безвозвратно время. И когда все было готово, они надели костюм поверх
нагой фигуры, застегнули пуговицы, затянули узел на галстуке - конклав
портных, нет, апостолов, собравшихся ярким славным пасхальным утром.
В последний час последнего дня Фиппс выгнал их всех из комнаты и в
одиночестве нанес последние мазки великого художника, потом позвал их
снова и не буквально, нет, но в каком-то метафорическом смысле попросил
вознести его на плечи.
Притихшие, смотрели они, как Фиппс взывал над старым полем боя и далеко
за его пределами, убеждая, что могила не место для него: воскресни!
И Линкольн, спавший глубоким сном в своем прохладном спрингфилдском
мраморном покое, повернулся и в сладком сновидении увидел себя ожившим.
И встал.
И заговорил.


Зазвонил телефон. Байес вздрогнул от неожиданности. Воспоминания
рассеялись.
- Байес? Это Фиппс. Бак звонил только что. Говорит, чтобы я немедленно
ехал. Говорит, что-то с Линкольном...
- Нет, - сказал Байес. - Ты же знаешь Бака. Наверняка звонил из
ближайшего бара. Я здесь, в театре. Все в порядке. Один из генераторов
забарахлил. Мы только что кончили ремонт...
- Значит, с НИМ все в порядке?
- Он велик, как всегда. - Байес не мог отвести глаз от тяжело осевшего
тела.
- Я... Я приеду...
- Нет, не надо!
- Бог мой, почему ты КРИЧИШЬ?
Байес прикусил язык, сделал глубокий вдох, закрыл глаза, чтобы не
видеть этой фигуры в кресле, потом медленно сказал:
- Фиппс, я не кричу. В зале только что дали свет. Публика ждет, я не
могу сдержать их. Я клянусь тебе...
- Ты лжешь.
- Фиппс!
Но Фиппс повесил трубку.
"Десять минут, - в смятении подумал Байес. - Он будет здесь через
десять минут. Всего десять минут - и человек, вернувший Линкольна из
могилы, встретится с тем, кто вогнал его туда обратно".
Он резко встал. Бешеная жажда деятельности овладела им. Скорее бежать
туда, за сцену, включить магнитофон, посмотреть, какие узлы можно
заменить, а что уже никогда не поправить. Впрочем, нет. Нет времени.
Оставим это на завтра.
Время оставалось лишь для разгадки тайны.
И тайна эта заключалась в человеке, который сидел сейчас в третьем
кресле последнего ряда.
Убийца - ведь он УБИЙЦА, не так ли? Что он представляет собой?
Байес ведь видел совсем недавно это лицо. До боли знакомое лицо со
старого поблекшего и позабытого уже дагерротипа. И эти пышные усы. И
темные надменные глаза.
Байес медленно сошел со сцены. Медленно поднялся по проходу до
последнего ряда и остановился, глядя на человека с опущенной головой,
зажатой между руками.
- Мистер... Бутс?
Странный незнакомец сжался, потом вздрогнул и выдавил шепотом:
- Да...
Байес выждал. Потом собрался с силами и спросил:
- Мистер... Джон Уилкес Бутс? [убийца президента Авраама Линкольна]
Убийца тихо рассмеялся. Смех перешел в какое-то зловещее карканье.
- Норман Левелин Бутс. Только фамилия... совпадает.
"Слава богу, - подумал Байес. - Я бы не вынес этого".
Он повернулся и пошел вдоль прохода, потом остановился и взглянул на
часы. Стрелка неумолимо бежала вперед. Фиппс уже в дороге. В любой момент
он может забарабанить в дверь.
- Почему?..
- Я не знаю! - крикнул Бутс.
- Лжешь!
- Удобная возможность. Жалко было упустить.
- Что? - Байес резко повернулся.
- Ничего.
- Ты не посмеешь повторить это.
- Потому что... - начал Бутс, опустив голову, - ...потому что... это
правда, - прошептал он в благоговейном трепете. - Я сделал это... В САМОМ
ДЕЛЕ сделал это.
Стараясь как-то сдержаться, Байес продолжал ходить вверх и вниз по
проходам, боясь остановиться, боясь, что нервы не выдержат и он бросится и
будет бить, бить, бить этого убийцу.
Бутс заметил это.
- Чего вы ждете? Кончайте...
- Я не сделаю этого... - Байес заставил себя успокоиться. - Меня не
будут судить за убийство, за то, что я убил человека, который убил другого
человека, который, в сущности, и не был человеком, а машиной. Достаточно
уже того, что застрелили вещь только за то, что она выглядит как живая. И
я не хочу ставить в тупик судью или жюри и заставлять их рыться в
уголовном кодексе в поисках подходящей статьи для человека, который
убивает потому, что застрелен человекоподобный компьютер. Я не буду
повторять твоего идиотизма.
- Жаль, - вздохнул человек, назвавшийся Бутсом. Краска медленно сошла с
его лица.
- Говори, - сказал Байес, уставившись в стену. Он представил себе
ночные улицы, Фиппса, мчащегося в своей машине, неумолимо убегающее время.
- У тебя есть пять минут, может, больше, может, меньше. Почему ты сделал
это, почему? Начни с чего-нибудь. Начни с того, что ты трус.
- Трус, да, - сказал Бутс. - Откуда вы знаете?
- Я знаю.
- Трус, - повторил Бутс. - Это точно. Это я. Всегда боюсь. Вы правильно
назвали. Всего боюсь. Вещей. Людей. Новых мест. Боюсь. Людей, которых мне
хотелось ударить и которых я никогда не тронул пальцем. Вещей - всегда
хотел их иметь - никогда не было. Мест, куда хотел поехать и где никогда
не бывал. Всегда хотел быть большим, знаменитым. Почему бы и нет? Тоже не
получилось. Так что, подумал я, если ты не можешь сделать ничего, что
доставило бы тебе радость, сделай что-нибудь подлое. Масса способов
наслаждаться подлостью. Почему? Кто знает? Нужно лишь придумать
какую-нибудь гадость и потом плакать, сожалеть о содеянном. Так по крайней
мере чувствуешь, что сделал что-то до конца. Так что я решил сделать
что-нибудь гадкое...
- Поздравляю, ты преуспел!
Бутс уставился на свои руки, как будто они держали старое, но
испытанное оружие.
- Вы когда-нибудь убивали черепаху?
- Что?..
- Когда мне было десять лет, я впервые задумался о смерти. Я подумал,
что черепаха, эта большая, бессловесная, похожая на булыжник тварь,
собирается еще жить и жить долго после того, как я умру. И я решил, что
если я должен уйти, пусть черепаха уйдет первой. Поэтому я взял кирпич и
бил ее по спине до тех пор, пока панцирь не треснул и она не сдохла.
Байес замедлил шаги. Бутс сказал:
- По той же причине я однажды отпустил бабочку. Она села мне на руку. Я
вполне мог раздавить ее. Но я не сделал этого. Не сделал потому, что знал:
через десять минут или через час какая-нибудь птица поймает и съест ее.
Поэтому я дал ей улететь. Но черепахи?! Они валяются на задворках и живут
вечно. Поэтому я взял кирпич - и я жалел об этом многие месяцы. Может
быть, и сейчас еще жалею. Смотрите...
Его руки дрожали.
- Ладно, - сказал Байес. - Но какое, черт возьми, все это имеет
отношение к тому, что ты оказался сегодня здесь?
- Что? Как какое отношение?! - закричал Бутс, глядя на него, как будто
это ОН, Байес, сошел с ума. - Вы что, не слушали? Отношение!.. Бог мой, я
ревнив! Ревнив ко всему! Ревнив ко всему, что работает правильно, ко
всему, что совершенно, ко всему, что прекрасно само по себе, ко всему, что
живет и будет жить вечно, мне безразлично что! Ревнив!
- Но ты же не можешь ревновать к машинам.
- Почему нет, черт побери! - Бутс схватился за спинку сиденья и
медленно подался вперед, уставившись на осевшую фигуру в высоком кресле
там, посреди сцены. - Разве в девяноста девяти случаях из ста машины не
являются более совершенными, чем большинство людей, которых вы когда-либо
знали? Разве они не делают правильно и точно то, что им положено делать?
Сколько людей вы знаете, которые правильно и точно делают то, что им
положено делать, хотя бы наполовину, хотя бы на одну треть? Эта чертова
штука там, на сцене, эта машина не только выглядит совершенно, она говорит
и работает, как само совершенство. Больше того, если ее смазывать, вовремя
заводить и изредка регулировать, она будет точно так же говорить, и
двигаться, и выглядеть великой и прекрасной через сто, через двести лет
после того, как я давно уже сгнию в могиле. Ревнив? Да, черт возьми, я
ревнив!
- Но машина НЕ ЗНАЕТ этого...
- Я знаю. Я чувствую! - сказал Бутс. - Я, посторонний наблюдатель,
смотрю на творение. Я всегда за бортом. Никогда не был при деле. Машина
творит. Я нет. Ее построили, чтобы она правильно и точно делала одну-две
операции. И сколько бы я ни учился, сколько бы я ни старался до конца дней
своих делать что-нибудь - неважно что, - никогда я не буду столь
совершенен, столь, прекрасен, столь гарантирован от разрушения, как эта
штука там, этот человек, эта машина, это создание, этот президент...
Теперь он стоял и кричал на сцену через весь зал.
А Линкольн молчал. Машинное масло капля за каплей медленно собиралось в
блестящую лужу на полу под креслом.
- Этот президент, - заговорил снова Бутс, как будто до него только
сейчас дошел смысл случившегося. - Этот президент. Да, Линкольн. Разве вы
не видите? Он умер давным-давно. Он не может быть живым. Он просто не
может быть живым. Это неправильна. Сто лет тому назад - и вот он здесь.
Его убили, похоронили, а он все равно живет, живет, живет. Сегодня,
завтра, послезавтра - всегда. Так что его зовут Линкольн, а меня Бутс... Я
просто должен был прийти...
Он затих, уставившись в пространство.
- Сядь, - тихо сказал Байес.
Бутс сел, и Байес кивнул охраннику:
- Подождите снаружи, пожалуйста.
Когда охранник вышел и в зале остались только он, и Бутс, и эта
неподвижная фигура, там, в кресле, Байес медленно повернулся и пристально,
в упор посмотрел на убийцу. Тщательно взвешивая каждое слово, он сказал:
- Хорошо, но это не все.
- Что?
- Ты не все сказал, почему ты сегодня пришел сюда.
- Я все сказал.
- Это тебе только кажется, что ты все сказал. Ты обманываешь сам себя.
Но все это в конечном итоге сводится к одному. К одной простой истине.
Скажи, тебе очень хочется увидеть свое фото в газетах, не так ли?
Бутс промолчал, лишь плечи его слегка выпрямились.
- Хочешь, чтобы твою физиономию разглядывали на журнальных обложках от
Нью-Йорка до Сан-Франциско?
- Нет.
- Выступать по телевидению?
- Нет.
- Давать интервью по радио?
- Нет!
- Хочешь быть героем шумных судебных процессов? Чтобы юристы спорили,
можно ли судить человека за новый вид убийства...
- Нет!
- ...то есть за убийство человекоподобной машины?..
- Нет!
Байес остановился. Теперь Бутс дышал часто: вдох-выдох, вдох-выдох. Его
глаза бешено бегали по сторонам. Байес продолжал:
- Здорово, не правда ли: двести миллионов человек будут говорить о тебе
завтра, послезавтра, на следующей неделе, через год!
Молчание.
- Продать свои мемуары международным синдикатам за кругленькую сумму?
Пот стекал по лицу Бутса и каплями падал на ладони.
- Хочешь, я отвечу на все эти вопросы, а?
Байес помолчал. Бутс ждал новых вопросов, нового напора.
- Ладно, - сказал Байес. - Ответ на все эти вопросы...
Кто-то постучал в дверь.
Байес вздрогнул.
Стук повторился, на этот раз настойчивей и громче.
- Байес! Это я, Фиппс! Открой мне дверь!
Стук, дерганье, потом тишина.
Байес и Бутс смотрели друг на друга, как заговорщики.
- Открой дверь! Ради бога, открой мне дверь!
Снова бешеный барабанный грохот, потом опять тишина. Там, за дверью,
Фиппс дышал часто и тяжело. Его шаги отдалились, потом стихли. Наверное,
он побежал искать другой вход.
- На чем я остановился? - спросил Байес. - Ах, да. Ответ на все мои
вопросы. Скажи, тебе ужасно хочется приобрести всемирную
телекинорадиожурнальногазетную известность?
Бутс раскрыл рот, но промолчал.
- Н-Е-Т, - раздельно, по буквам произнес Байес.
Он протянул руку, достал из внутреннего кармана бумажник Бутса, вытащил
из него все документы и положил пустой Бумажник обратно.
- Нет? - ошеломленно спросил Бутс.
- Нет, мистер Бутс. Не будет фотографий. Не будет телепередач от
Нью-Йорка до Сан-Франциско. Не будет журналов. Не будет статей в газетах.
Не будет рекламы. Не будет славы. Не будет почета. Веселья. Самосожаления.
Покорности судьбе. Бессмертия. Абсурдных рассуждении о власти автоматов
над людьми. Великомученичества. Временного возвышения над собственной
посредственностью. Сладостных страданий. Сентиментальных слез. Судебных
процессов. Адвокатов. Биографов, превозносящих вас до небес через месяц,
год, тридцать лет, шестьдесят лет, девяносто лет. Двусмысленных сплетен.
Денег. Не будет. Нет.
Бутс поднимался над креслом, как будто его вытягивали на веревке: он
был смертельно бледен, словно невидимой рукой его умыли белилами.
- Я не понимаю. Я...
- Вы заварили всю эту кашу? Да. Но ставка ваша бита. И я испорчу ваше
представление. Потому что теперь, мистер Бутс, когда все уже сказано и
сделано, когда все аргументы исчерпаны и все итоги подведены, вы просто не
существующее и никогда не существовавшее ничтожество. И таковым вы и
останетесь: маленьким и посредственным, подленьким, дрянным и трусливым.
Вы коротышка, Бутс, и я буду мять, давить, сжимать, дубасить вас, пока вы
не станете еще на дюйм короче, вместо того чтобы помогать вам возвыситься
и упиваться своим трехметровым ростом.
- Вы не посмеете! - взвизгнул Бутс.
- О нет, мистер Бутс, - тотчас ответил Байес почти счастливым голосом.
- Я посмею. Я могу сделать с вами все, что захочу. Больше того, мистер
Бутс, ничего этого никогда не было.
Стук возобновился. Теперь стучали в запертую дверь за кулисами.
- Байес, ради бога, откройте мне дверь! Это Фиппс! Байес! Байес!
Очень спокойно, с великолепным самообладанием Байес ответил:
- Одну минуту.
Он знал, что через несколько минут все взорвется и забурлит, от тишины
и спокойствия не останется и следа, но сейчас пока было это:
величественная безмятежная игра, и он в заглавной роли; он должен доиграть
ее до конца. Он обращался к убийце и смотрел, как тот ерзает в кресле; он
снова говорил и смотрел, как тот съеживается:
- Ничего и никогда этого не было, мистер Бутс. Вы можете кричать на
каждом углу - мы будем отрицать это. Вы никогда здесь не были. Не было
пистолета. Не было выстрела. Не было электронно-счетного убийства. Не было
осквернения. Не было шока. Паники. Толпы. Что с вами? Посмотрите на свое
лицо. Почему у вас подкашиваются ноги? Почему вы садитесь? Почему вас
трясет? Вы разочарованы? Я нарушил ваши планы? Хорошо! - Он кивнул на
выход. - А теперь, мистер Бутс, убирайтесь отсюда вон.
- Вы не имеете...
Байес мягко шагнул вперед, взял Бутса за галстук и медленно поставил
убийцу на ноги. Теперь Бутс вплотную чувствовал его дыхание.
- Если вы когда-нибудь расскажете своей жене, приятелю, начальнику по
службе, мужчине, женщине, дяде, тете, троюродному брату, если
когда-нибудь, ложась в постель, вы самому себе начнете рассказывать вслух
об этой пакости, которую вы натворили, - знаете, что я с вами сделаю,
мистер Бутс? Я не скажу вам этого, я не могу сейчас сказать. Но это будет
ужасно...
Бутс был блед